Текст Николая Эрдмана в спектакле Сергея Женовача «Самоубийца» взрывает зал хохотом и леденит сердце ужасом. Премьера спектакля в «Студии театрального искусства» совпала по времени с траурными церемониями прощания с расстрелянным в центре Москвы лидером оппозиции. Гроб на авансцене, Шопен, фальшивые рыдания и штампованные прощальные речи — второй акт «Самоубийцы» весь построен на похоронном пафосе, рассчитанном на комический эффект: ведь только зрители в зале знают, что покойник — жив. Последний монолог Подсекальникова (Вячеслав Евлантьев) о ценности человеческой жизни и о праве на эту ценность сегодня приобретает страшный опрокидывающий смысл. «Товарищи, я не хочу умирать: ни за вас, ни за них, ни за класс, ни за человечество, ни за Марию Лукьяновну!» — взывает восставший из гроба маленький человек, неожиданно после своей «гибели» превратившийся в подлинного героя. «Смерть» освободила его от рабского липкого страха перед окриками начальников, газетными передовицами и кремлевскими указами. Несостоявшийся самоубийца оказался состоявшейся личностью, способной «от имени миллиона людей» потребовать «право на шепот».

Написанный в 1928 году антисоветский памфлет Эрдмана сегодня опять воспринимается как крамола, как безумный бунт одиночки против шагающих в ногу миллионов, которые, не задумываясь, раздавят маленького выскочку и поставят его смерть на службу великим идеям. Всю сцену снизу доверху режиссер Сергей Женовач и художник Александр Боровский заполнят закрытыми дверями, как спинами, а в основание этой глухой пирамиды выставят открытый гроб — как крик, застрявший в горле. «Самоубийца» — безусловно, одна из главных премьер сезона, резонирующих со временем. Это тот случай, когда вымысел не соприкасается с действительностью, а врывается в нее, врезается лоб в лоб, и чем сильнее спектакль набирает скорость, тем неизбежнее это столкновение. Блестящий актерский ансамбль во главе с Вячеславом Евлантьевым (Подсекальников) и Алексеем Вертковым (Калабушкин) интуитивно выстраивает все «пиано» и «фортиссимо», не боясь прямых аналогий и балансируя между хохотом и кошмаром.