Спектакль «Шествие» по поэме 21-летнего Бродского – второй спектакль, попавший в репертуар «со студенческой скамьи»: сначала был учебной работой по сценической речи, затем – спектаклем- бродилкой-невидимкой, который не значился в афише, но мгновенно собирал зрителей по спискам (как и «Один день в Макондо»), и наконец, репертуарным спектаклем. Который, как и дух театра, живет во всех его уголках, а не только на сцене (куда он, кстати, и не
попадает).

Театр здесь буквально начинается с вешалки – в гардеробе, где среди зрительских пальто висят театральные костюмы, а некоторые из них «прорастают» первыми героями «Шествия»:
Арлекином, Коломбиной, Поэтом, которые марионетками висят на вешалках, грустя о небесах.

«Шествие», где зрители идут за актерами, как дети за дудочкой Крысолова, вьется поземкой по театральному зданию. Задерживаясь у огромного дивана и старого проигрывателя. Усаживаясь на насест ступенек. Замирая перед двумя нишами в кирпичной кладке, где замерли влюбленные, – и рядом, но не дотянуться. «Шествие» взмывает почти под крышу (где находится малая сцена), но к финалу спускается ниже, точно находит точку равновесия – «качнется вправо, качнувшись влево». «Шествие» растворяется в музыке стиха молодого Бродского (так, что иногда даже хочется его «заземлить»), аукается и перекликается по зданию – и по всей мировой культуре и ее главным
архетипам: Гамлет и Дон Кихот, Арлекин и Коломбина, Лжец и Крысолов, Чорт и Князь Мышкин, преданная Муза и Бывшая Возлюбленная с раненым взглядом (досочиненные режиссером Верой
Камышниковой персонажи, протянувшие нить любовного напряжения через весь спектакль).

Поэт (Игорь Лизингевич) в начале «Шествия» еще пробует, еще ищет свой собственный голос, он пока еще чуткий слушатель и конгениальный переводчик «романсов» (так Бродский назвал монологи персонажей) на язык собственной души и судьбы, на язык своего времени. Он приходит к неизбежному кризису, даже потере интересу – дивану и стенке перед глазами, к предчувствию будущего (оттуда, из тридцатилетия спустя, прозвучит знаменитый «Портрет трагедии», полный сарказма и бесстрашия). И к неизбежному осознанному принятию своей судьбы.