У премьеры, похоже, — два незримых эпиграфа, две крылатые бродячие фразы. Первая — Мейерхольда: хороший режиссер может поставить и телефонную книгу. Вторая — самого Чехова: люди обедают и пьют чай, пока рушатся их судьбы.

…Они именно что обедают и пьют чай, грызут красные яблоки на веранде. Черновые записи А.П.Ч. разложены Студией театрального искусства на два десятка голосов, женских и мужских. На легкий переплеск моря житейского.

Причем самый филейный концепт записей Чехова, готовые темы выпускных сочинений (вроде его диагноза нашей хронической и наследственной пандемии: «С неумением брать от нее то, что она может дать, и со страстной жаждой того, чего нет и не может быть на земле» или странной для 1901 года записи: «Москва — город, которому придется много страдать») беспечно обойдены вниманием труппы.

И из писем Чехова (к Суворину, к непутевым братьям) можно собрать блестящий и гневный кодекс чести. Но театр не соблазнился: и этих цитат в спектакле нет.

Вообще, в «Записных книжках» театр Женовача не удостаивает быть концептуальным. И сердца собратьев исправлять — тоже.

Что ж осталось на сцене? Да так, реникса: «Однажды в Ницце мне подали севрюги — так я чуть не зарыдал!»… «Общество отыскания и поднятия якорей с речных пароходов и барж», и представитель этого общества обязательно на всех юбилеях читает речь a la Сахаров и обязательно обедает»… «Г-жа N., торгующая собой, каждому говорит: я люблю тебя за то, что ты не такой, как все».

Молодые актеры СТИ на сей раз составили хор. Тонкая игра отношений идет за дачным столом, но никто не солирует, выделить главный сюжет невозможно, — как в жизни. У Марии Шашловой (столь заметной в спектаклях «Захудалый род» и «Река Потудань»), у Ольги Калашниковой (на ее героине, пожалуй, держится спектакль «Три года»), у Сергея Аброскина, у Алексея Верткова роли в «Записных книжках» небольшие.

Заметнее других за столом Актриса (Мириам Сехон) — залетная декадентская птица с гитарой. Блестят в ее волосах чудесные латунные заколки стиля модерн. За ней ухаживают наперебой… но на каждой дачной посиделке есть такая особая барышня.

Холостяк, Доктор, Эмансипированная дама, Коллежский асессор, Артист Тигров, Беременная, Барышня и Вдова перекидываются почти бессмысленными репликами, рассказывают «случаи из жизни», ищут под скатертью кота Фирсика… Звенят графинчики. Без конца подливают водку, прихлебывают чай. Уже впору вспомнить еще одну запись А.П.Ч.: «Интеллигенция никуда не годна, потому что много пьет чаю, много говорит, в комнате накурено, пустые бутылки…» И от души с нею согласиться.

Но именно из лепета, смеха, шороха, звона вилок о край рюмки, либерализма третьей гильдии и кокетства четырнадцатого класса, из жизни мышьей беготни, из дамского дачного злоречья — проступают сюжеты «Анны на шее», «Скрипки Ротшильда», «Крыжовника», «Мужиков», «Архиерея», «Трех сестер», «Чайки». Кто из дачных гостей впитывает их — не ясно. Да и не важно.

И еще — эта нелепая дачная посиделка на сцене невероятно красива.

Дачная веранда сценографа Александра Боровского точно кадрирует, укрупняет, приближает к глазам зрителя — лучшее из того, что может дать жизнь в России.

Enjoy it! Технологий тут всего две, и они простые — видеть и любить.

Видеть обычно учит национальная классика. Затем она в доме и нужна.

Хотя в России нонеча и живет под скатертью, на правах кота Фирсика.

Сам замысел «Записных книжек», кажется, порожден и этим: вывести в мир, прочесть вслух, покатать на языке тома, до которых теперь долетает редкая птица. Тенденция, однако: в один день с премьерой СТИ вышел на сцену спектакль МХТ «Прокляты и убиты», где так же выкрикнут со сцены роман Виктора Астафьева. Невостребованная, непрочитанная словесность находит в русском театре приют. Здесь ее заново выпускают из клетки, как птицу на Благовещение.

…В том числе, видимо, и потому, что драматический театр в девяностых и нулевых был менее всех искусств заражен желтухой. Здесь тень знает свое место — и неприкаянная душа бульварной антрепризы рубит бабло на периферии процесса. Здесь (по обе стороны рампы) и сохранились люди, способные слышать и думать.

В финале «Записных книжек» Женовача, честно сказать, принцип «прочесть непрочитанное» доведен до абсурда.

…Лучший и главный театральный момент спектакля — перед финалом. Длинный стол на двадцать душ с его кузнецовскими чашками, медью самовара и льном салфеток, с нелепыми и чудесными застольцами неожиданно уходит на дно. В преисподнюю театрального трюма. В историческое небытие: как и случилось с чеховским миром.

От их России уцелели только осенний вечер, слякоть и мгла.

И в этой мгле — мальчик, которого не было за столом, читает рассказ «Студент».

…По прежним понятиям — рассказ совершенно хрестоматийный! Особенно эти строки: «Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывной цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой».

Но и этот ненавязчивый, акварельный диагноз, и само чтение вслух классического вроде как текста, и этот медленный уход дачного дома с его светом и его лицами во тьму, в воды Леты — выводят «Записные книжки» к чистовикам.