В наши дни режиссеры разных поколений взяли произведения, ставшие классикой, но редко избираемые для сцены. Сопоставляя два спектакля, можно увидеть, как отражается реальность в зеркале театра.

В спектакле студийцев мир представлен еще сияющим, будто бы внешне нормальным, но странно треснувшим. Этот разлад, досадная помеха – оказывается неустранимой, трещина разрастается, и приспособить свое существование к ее наличию оказывается невозможно.

Текст поздней повести Хармса соединен с более ранними его отрывками. Молодой человек в творческом ступоре никак не может сдвинуть с первой строчки рассказ о чудотворце, который живет в наше время и не творит чудес. Он разговаривает и выпивает с другом, знакомится в очереди с девушкой, ездит по городу, но его жизнь словно зацепляется за гвоздь и с треском разрывается – неведомо откуда взявшийся труп неизвестной старухи не позволяет ни работать, ни любить, ни жить. Он, Она и Старуха – каждый из трех персонажей сыгран несколькими исполнителями, одинаково одетыми, они с чуть разнящимися интонациями повторяют каждую фразу. Словно граненый кристалл медленно вращается перед лицом человека, и в каждой из граней дробится, по-разному отражается его лицо – и нет уже самого человека, цельного и единственного, а есть сумма его слов, жестов, отражений.

Это похоже на приемы живописи кубистов, но здесь все мягче и певучей. Золотой свет, поставленный Дамиром Исмагиловым, заливает ряд юношей и девушек. Светлые брюки, вязаные жилеты, белые рубашки – льняные платьица, матросские воротники, носочки под босоножками; подвижные ширмы составлены из старых оконных рам, слепых, забитых фанерой, хлопающих, – сцену и персонажей одел Александр Боровский. Очаровательная студийская молодежь и знакомые лица студийцев первого призыва – все словно порхают, танцуют, напевают историю жизни человека, которую все больше определяет снова и снова вскакивающий, множащийся, кувыркающийся в окно черный крючок согбенной старушонки. И ужас этой рассыпающейся жизни, несмотря на фирменное обаяние, юмор и милую эксцентрику приемов, проступает тем сильнее, что в ее центре еще есть человек, помнящий себя, мир и Бога, уже не способный творить, но еще способный молиться о творческой силе.

В “Лысой певице” живого человека нет. Нет взгляда главного героя, организующего сознание, которое способно было бы изнутри настроить оптику и отделить объекты и отражения, фикции и реальность. Здесь все – элементы мозаики, предметы и люди уравнены, осознанное действие отменено, остались клочки былых событий, сюжетов, личностей. Обрывки – главный образ спектакля, придуманный художником Эмилем Капелюшем. Из рваных полос бумаги, картона и скотча сделаны стены утлой комнатки, в которой, как кукушата в часах, ведут заведенную речь супруги Смит. Или супруги Мартин. Личности их не важны, они и сами не помнят ни себя, ни друг друга, но помнят заученные блоки речи, которыми и обмениваются. И звучат их слова той же бодрой пластинкой, как рекламные ролики американского ТВ, перемежающие действие.

Часы без стрелок – единственное имущество мертвой Старухи. Пустой циферблат закрывает лицо служанки Смитов. Огромный маятник от невидимых часов с грохотом ломает картонный домик героев Ионеско. Что общего у двух спектаклей об абсурде жизни в абсурднейшем 2020 году? Образ сломанного времени. Застопорившегося движения. Дезориентации.

Источник: https://rg.ru/2020/11/15/reg-cfo/v-moskve-pochti-odnovremenno-vyshli-dva-spektaklia-ob-absurde-zhizni.html?fbclid=IwAR2FmvIkJ3ot_ANtCswM3NdTolcVzWgtk7gCup4owL0dIuF4TUIt2EqiaQs