Что обязательно и всенепременно нужно посмотреть в Москве заезжему театралу? “Захудалый род” Сергея Женовача и любой спектакль Дмитрия Крымова”, — советует Евгений Каменькович. Он скромный человек: любой критик, любой мало-мальски продвинутый зритель добавит в этот список его же, Каменьковича, “Самое важное” в Мастерской Петра Фоменко. Вся Белокаменная сейчас об этой постановке говорит.

Российский режиссер Евгений Каменькович известен, во-первых, как человек, виртуозно владеющий театральным языком. “Мариенбад” Шолома Алейхема, сделанный им в «Студии театрального искусства» п/р Сергея Женовача и привезенный “Золотой Маской” в Таллинн, в этом смысле оказался просто-таки шкатулкой с драгоценностями. Остроумные предметные символы персонажей, чудные пластические и вокальные интермедии, замечательно уравновешивающие многословность текста (роман-то, по которому создан спектакль, — эпистолярный), великолепные сценографические и световые решения, мастерски усугубляющие драматизм мизансцен…

Думается, даже если бы актерская игра оставляла желать лучшего — хотя такое у “женовачей” непредставимо, — один только постановочный гений Каменьковича спас бы положение.

А еще режиссер этот знаменит тем, что всегда берется за “безнадежные” тексты. И “Мариенбад” из таких, и “Венерин волос” Михаила Шишкина, который лег в основу “Самого важного”…

— Когда читаешь “Мариенбад”, никаких тяжелых чувств он не вызывает — так, забавный случай из жизни обитателей еврейского варшавского квартала Налевки, отправившихся на чешский курорт. У вас же многие сцены поставлены и сыграны чрезвычайно драматично, да к тому же лейтмотивом звучит печальная иудейская молитва — отчего так?

— Мне эту книгу один приятель посоветовал, кстати, профессор химии. Я поначалу отнесся к “Мариенбаду” не очень серьезно, но когда начал читать, он меня просто покорил своим горьким юмором. Мне думается, эти герои, которые вроде бы поехали отдыхать, на самом деле очень хотят вырваться из того круга, в котором живут, “белыми людьми” стать. И не потому вовсе, что это вечно притесняемые евреи. Мы специально уходили от всякого национального колорита, потому что, во-первых, мы его толком не знаем, а, во-вторых, едва ли не у каждого из нас есть свои “Налевки”.

— А с “Венериным волосом” какая у вас была история?

— Очень длинная. Я когда стал слышать фамилию “Шишкин” на всех углах, из принципа решил его не читать. Думал, чего это я буду как все? А потом нечаянно узнал, что Шишкин считает своим авторитетом в литературе Сашу Соколова. А я его тоже очень люблю. Вот тут что-то в моей голове и замкнулось. Я тогда сразу и “Взятие Измаила”, и “Венерин волос” прочел. С тех пор у меня была одна проблема: что из этого ставить, но поскольку первый роман — такая совсем уж безнадежная вещь, жить после него не хочется, я решил на “Венерином волосе” остановиться, все-таки в нем светлее.

— Спектакль ваш называется “Самое важное”. Мне таковым в “Венерином волосе” показалось отчаянное нежелание пасовать перед злой перспективой бесследного, безбожного исчезновения, “как не был”, сопротивление ему, поиск и утверждение неизбывности, бессмертия всего существующего и существовавшего. Что же для вас было “самым важным”?

— Вообще-то мы так назвались, потому что не хотели быть “Венериным волосом”, мы ведь текст сократили — пришлось избавиться от Дафниса и Хлои, Мента-Шерстинки, дневники певицы подрезать. А что для меня самое важное в Шишкине? Там в последнем монологе все сказано, помните, Гальпетра говорит: “Если любовь была, она не может оказаться не бывшей”. В общем, то же самое, что сказали вы, только немножко по-другому.

— А многоплановость романа вас не отпугивала?

— Нисколько. Мне кажется, в ней-то и вся прелесть. А насчет того, что это сложно поставить… У меня, знаете ли, по части таких текстов большой опыт. Я делал “Затоваренную бочкотару” Аксенова, ставил спектакль по рассказам Искандера, хотя к этим произведениям тоже, говорят, не подступишься. И вообще, я думаю, любую прозу сложно переводить на язык театра. Может быть, даже не нужно. Но куда денешься, если пьес в сегодняшней России катастрофически не хватает?

— Как же так? Нынче только и разговоров, что об Иване Вырыпаеве, Василии Сигареве и братьях Пресняковых с их правдой-маткой.

— Я вам так отвечу. На сегодняшний день я знаю только одного человека, которого мог бы назвать своим драматургом. Это Оля Мухина. Язык у нее прекрасный, но самое главное — это поэт. Не в том смысле, что она пьесы стихами пишет, нет, просто Поэт (ее божественно инфантильную, собранную из умильных, воздушных, “с сумасшедшинкой” диалогов пьесу “Ю” — сюрреальную историю людей, стремящихся спрятаться от времени, — Каменькович поставил пару лет назад во МХАТе. — ). Что касается остальных представителей “новой драмы” — упомянутых вами ребят и множества их единомышленников, то хотя некоторых из них я искренне уважаю, все равно не мои это авторы… Так что хочешь – не хочешь, а приходится в литературе материал для спектаклей искать. А то, что это сложнее ставить, так даже хорошо. Мне кажется, чем сложнее, тем лучше, потому что в театре бог — препятствие, и его нужно преодолеть.

— Кто же из писателей будет чинить вам его следующим?

— Не скажу, все уже на сносях — боюсь сглазить. А вообще, мне из последнего очень “Учебник рисования” Кантора понравился. Советую прочесть. Какие-то полторы тысячи страниц…