«Шествие» Иосифа Бродского
Вера Камышникова. Студия театрального искусства

«Шествие» движется по театру начиная с гардероба: здесь на вешалках повисают костюмы, из глубин возникают типажи. Затем оно перемещается в фойе, разворачивается на фоне окон, поднимается по лестнице, обживает площадку. Большой диван в верхнем фойе становится местом действия, шествие вползает на узкую лестницу возле Малой сцены, медлит в оконных нишах и стремится вверх по лестнице, к окну…

Это спектакль с трудной судьбой, сначала возникший как вербальная контрабанда, вопреки запретам фонда Бродского, уходивший на время в изгнание, игравшийся втайне, наконец, законно вошедший в репертуар.

Его программка словно бы воплощает муки рождения спектакля: прочесть ее нельзя, можно лишь восхититься красотой расположения шрифтов. Но и без всякой программки узнаваем главный герой — Игорь Лизенгевич, тот артист в труппе СТИ, который способен принять на плечи невесомо тяжкий монологический груз ранней поэзии Бродского. Жить внутри стиха, двигаться по его спирали, раскачиваться вместе с его ритмом, а главное — воплощать внутреннюю жизнь «Шествия», самоубийственный озноб бытия, катастрофы любовного чувства, пробы трагедии — все это под силу артисту, сыгравшему брата Ивана в спектакле по «Карамазовым». Постановщик Вера Камышникова, выбирая «Шествие», фактически уже выбрала место в истории — редкий случай воплощения поэтической мистерии и упорства в работе над нею. Но выбор мотивирован: сама вязь поэмы театральна: членена на персонажей, монологи, устойчивые образы — от Арлекина и Коломбины до Короля, Поэта, Гамлета князя Мышкина, черта…

Тот, кто придет на «Шествие» (а билеты на сайте, говорят, заканчиваются за полчаса), конечно же, знает: это Бродский 1961 года, когда поэт занялся, по словам Лидии Гинзбург, «претворением жизни в искусство», когда он только познакомился с Ахматовой, когда он лишь осваивает навык кружения по одиночеству и времени. Но где бы и с кем бы ни говорил стихами лирический герой, в какие бы выси ни заносился, в какие бездны ни падал, кого бы ни воспевал — детей или саксофоны, покойников или любовников, — он все время имеет в виду важнейшее: «…потому что в этом городе убогом, где отправят нас на похороны века, кроме страха перед дьяволом и Богом, существует что-то выше человека». Этому «выше человека» служат все участники «Шествия», весь его актерский ансамбль, работающий точно и слаженно, вырастающий внутри слова, обживающий хрупкое тело поэмы, примеряющий на себя судьбу автора. «Шествие» идет одновременно и как балаганчик, и как трактат о смысле жизни, и как любовное приключение, и как неумолимый полет к финалу.

Кроме артистов (некоторые фрагменты стоит «разыгрывать» легче, не иллюстрируя), героем происходящего становится язык Бродского, его движение и музыка, отзвук в стенах театра. Его сила особым образом освящает всю Студию театрального искусства — от гардероба до лестниц. Очень многое в поэме и в лирике, вошедшей в спектакль, слышно объемно и внятно, усилено театральной энергией.

Например, простой императив: «За ваши чувства высшие цепляйтесь каждый день!»

Источник: https://novayagazeta.ru/articles/2019/12/01/82954-vyshe-cheloveka